Мои рассказы

                    Есть ли на самом деле дед Мороз?

 

Восьмилетняя Вирджиния О’Ханлон из Нью Йорка хотела об этом знать. Она написала письмо в ежедневную газету «Sun»:

«Мне восемь лет. Некоторые мои друзья говорят, что деда Мороза нет. Мой папа утверждает, что всё, что печатается в Вашей газете —  это  правда. Пожалуйста, скажите мне, есть ли на самом деле дед Мороз?»

                                                                                 Вирджиния О’Ханлон

            Главный редактор газеты посчитал очень важным ответить на это письмо, поэтому он поручил своему самому опытному репортеру подготовить ответ и поместил его на первой странице газеты.

 

«Вирджиния, твои маленькие друзья не правы. Они верят только тому, что они видят; они верят, что не может быть того, чего они не могут понять своим маленьким умом. У каждого человека ум слишком маленький, независимо от того принадлежит ли этот ум взрослому или ребенку. В мировом пространстве он теряется, как маленькая микроскопическая песчинка. Такого микроскопического ума недостаточно, чтобы все охватить и понять.

Да, Вирджиния, дед Мороз существует. Он существует так же, как существует любовь, великодушие и верность. Из-за того, что все это есть, наша жизнь так прекрасна.

            Как темен был бы мир, если бы не было деда Мороза. Тогда не было бы и Вирджинии, не было бы Веры, не было бы Поэзии — вообще не было бы ничего, что делает нашу жизнь более или менее выносимой. Остался бы только огарок свечи от всего прекрасного. Свет нашего детства, который освещает весь мир, оказался бы потушенным.

Дед Мороз есть, в обратном случае ты не верила бы и сказкам. Конечно, ты могла бы попросить своего отца в Рождественский вечер послать несколько человек, чтобы они поймали деда Мороза. Но никто из этих людей деда Мороза не встретил бы – ну и что это доказывает?

Это ничего не доказывает. Ни один человек не может так просто его увидеть. Самые главные вещи  чаще всего остаются незамеченными. К примеру, танцующие Эльфы на луне. Их не видно, но они есть. Все эти чудеса осмыслить, не говоря уже их увидеть — не в состоянии самый умнейший мозг в мире.

Даже в том, что ты видишь, видишь ты не все. Ты можешь разломать калейдоскоп в поисках красивых фигур, которые до этого видела, но кроме цветных осколков стекла ничего больше не найдешь. Почему? Потому что есть такое покрывало, которое скрывает от нас настоящий правдивый мир, такое покрывало, которое не смогут порвать самые злобные силы в мире. Только с помощью Веры, Поэзии и Любви можно это покрывало приподнять и неожиданно увидеть под ним красоту и великолепие. «Неужели это правда?», – спросишь ты . Вирджиния, ничего на свете нет правдивей и прочнее этого.

Дед Мороз живет и будет жить вечно. Даже через тысячи тысяч лет он будет существовать, чтобы таких детей, как ты, и каждое открытое сердце наполнять радостью и счастьем.

            Радостного тебе Рождества, Вирджиния»

                                           Твой Францис Джордж.

PS: Обмен письмами между Вирджинией О’Ханлон и Францис П. Джорджем состоялся в 1897 году. Более пятидесяти лет, до 1950 года, вплоть до своего закрытия, газета „Sun“ печатала к каждому Рождеству этот материал на своей титульной странице.

Перевел с немецкого текста Валдемар Люфт

Эволюция мысли.

У её дома я оказался случайно. Были дела в проектном институте, который стоял на той же улице. На мой звонок дверь открылась сразу. Она удивлённо посмотрела на меня и пригласила войти. На ней было серое в полоску платье и сверху расшитый цветами фартук. Коротко остриженные волосы аккуратно причёсаны, но несколько прядей нахально свисали со лба и лезли ей в глаза. Она почти не изменилась. Тот же взгляд с поволокой, та же виновато-загадочная улыбка, та же ямочка на правой щеке. Немного похудела, но от этого не стала хуже. Она провела меня в зал, а сама ушла на кухню. Мой приход был для неё неожиданным. Она меня не ждала. У неё, наверное, и времени-то нет со мной разговаривать. Я присел на стул, стоявший возле дивана, осмотрелся. Мебель в зале была дешёвая, но со вкусом подобрана. На широком окне – прозрачный тюль. Полки одного из шкафов заполнены книгами. На журнальном столике, в синей стеклянной вазе, стоял букет ромашек. Это были мои любимые цветы. Конечно же, она их купила совершенно случайно, потому что они дешевле тюльпанов и роз. К тонкому запаху ромашек примешивался еле ощутимый запах полыни и свежескошенной травы. Так всегда пахло от неё. Этот запах раздражал меня. Он вызывал какое-то тревожное предчувствие в душе и навязчиво напоминал о находившейся рядом женщине.
Из кухни доносился шум льющейся из крана воды. Звякнула крышка кастрюли. Что-то упало на пол, рассыпалось мелкой дробью.
Она меня не ждала и, наверное, совсем забыла меня. Зря я вообще пришёл сюда. Зачем нужно было бередить старые раны.
В коридоре настойчиво зазвонил телефон. Послышались лёгкие шаги. Промелькнула тень на видневшейся из зала стенке коридора.
– Нет, сейчас не могу, – слышался из коридора мягкий, но какой-то сухой голос. – Я была у тебя вчера. У меня, мама, должна быть своя личная жизнь. Не могу же я всё время возле тебя сидеть.
Наступила короткая пауза. Она опять заговорила:
– Я не могу сегодня. В аптеку ты сама можешь сходить. Тебе будет полезно на свежий воздух выйти. Нет. Сегодня не звони больше.
Телефонная трубка легла с щёлчком на аппарат.
Голос у неё изменился. Раньше она так уверенно и жёстко с матерью не говорила. Мать для неё была всегда самым главным человеком в жизни. Они по-своему любили друг друга. Я вспомнил, как моя бывшая тёща учила свою дочь: «Главное, доченька, – говорила она, – не дети. Главное – университет закончить, карьеру сделать, на ноги встать». А мне так хотелось ребёнка… Поэтому так легко разошлись. Ничего нас, в принципе, не связывало. Да и не любила она меня по-настоящему. Я не могу вспомнить, чтобы она когда-нибудь сказала, что любит меня. На такие слова она всегда скупилась. Нет, она по-своему была ласковой и нежной, но говорить о своих чувствах её, по-видимому, не научили.
Снова послышались лёгкие шаги в коридоре. Женщина прошла в зал, стала у окна вполоборота ко мне и еле слышно спросила:
– Как у тебя дела?
– Да так, нормально. Вот, случайно зашёл. Был в «Гидропроекте».
– А я последние дни почему-то всё время думала о тебе. Сегодня ходила на рынок, на углу дед ромашки продавал. Я знаю, что это твои любимые цветы, купила. Я чувствовала, что ты придёшь.
На меня она не смотрела. Взгляд отсутствующе скользил по окну.
– Подожди. Я сейчас приду. Варю лагман. Знаю, ты его любишь.
Она снова ушла на кухню.
Я растерялся. Она ждала меня?! И этот нежный голос… И эти цветы… Она помнит меня, она меня вспоминала. Она стала совсем другой – более женственной, нежной и притягательной. И я ведь тоже здесь не случайно. Я просто боюсь себе признаться, что по-прежнему её люблю. Я давно рвался сюда. Сотни раз поднимал трубку телефона, чтобы позвонит ей, но так и не позвонил.
Женщина опять вошла в зал. Она взяла вазу с букетом и прижалась лицом к цветам.
– Как хорошо они пахнут!
Она поставила вазу на столик и прошла к окну. Теперь она стояла спиной ко мне.
– Знаешь, я всегда любила тебя. Я и сейчас тебя люблю. Я мечтала о твоём приходе, ночами ждала твоего телефонного звонка, сама хотела позвонить, но боялась, что ты меня не поймёшь.
Голос её от волнения дрожал, был прерывист.
Какой же я дурак. Надо было давно прийти к ней. Я знал, что у неё после меня были мужчины, но долго они не задерживались. Да и я эти годы не жил, как монах. И всё равно, такую, как она, не встретил.
Я подошёл к ней и положил свои ладони на её плечи. Она наклонила голову и прижалась щекой к моей руке. Плечи её мелко дрожали.
– Прости меня за прошлое. Как мне не хватало тебя! Как я люблю тебя!
Я прижал её к себе, нашёл на затылке коричневую с горошину родинку и поцеловал её. От неё снова пахло степной полынью и свежескошенной травой. К этому запаху примешивался нежный запах ромашки. Чувство любви переполняло меня.
Какое счастье быть рядом с ней. Какое счастье вдыхать запах любимых цветов и любимой женщины.

 

 

Третий.

 

Я проснулся от присутствия постороннего в спальне. Кроме меня и жены, здесь был ещё кто-то. Этот, третий, стоял между шкафом и окном и пристально смотрел на меня. Его взгляд вгрызался в мой мозг, где навязчиво пульсировала боль, и хаотично мелькали разноцветные фантазии. Мне не хватало воздуха, мне хотелось кашлять, но боялся, что кашель испугает этого – третьего, стоящего в углу. Он исчезнет, и вместе с ним исчезнет что-то важное в моей жизни. Рядом со мной, в глубоком сне, спокойно дышала жена. Сейчас я был рад, что она спит. Мне не хотелось видеть её участливые глаза, в которых светится жалость ко мне и тревога. Я не боялся постороннего и не видел его, но мы ощущали друг друга, и это чувство взаимного присутствия успокаивало боль в голове, изгоняло тревогу из души, скрашивало одиночество ночи.

На следующую ночь он пришёл снова. Я не спал и ждал его. Он опять стоял у шкафа и смотрел на меня. Во мне успокаивалась боль и тянуло на сон, но я пересиливал себя. Мне хотелось встать, пройти к этому третьему и увидеть его. Я боролся со сном, расстягивая удовольствие – ощущение чего-то хорошего и прекрасного возле себя. Широко открытыми глазами я пытался рассмотреть его в темноте, а вместо этого вдруг увидел лежащего в постели и измученного болью мужчину, женщину рядом с ним, измятую подушку, скомканное одеяло и семейный портрет над головой. Я испугался, увидев самого себя, и от испуга провалился в сон.

И на третью ночь он снова был здесь. Я оставил попытки его найти, боясь увидеть себя со стороны, но всё равно оказался почему-то стоящим между шкафом и окном и своими глазами вновь видел себя. Эта картина была не из самых приятных. Мне хотелось скорее уйти из этой комнаты, и я вышел из неё. Пройдя в рабочую комнату, я открыл новую тетрадь и стал писать. Букв не видел, но знал, что пишу о своей жизни, о прожитых днях и каждая строка была наполнена смыслом, каждый описанный день был богат событиями. Строчки ровно ложились на бумагу, отсчитывая прожитое мной время. Но писал не я, а тот, третий, и то, что он писал, приносило мне покой и удовлетворение.

Две ночи мы писали с ним и всегда, когда наступало утро, я просыпался без головной боли, мне хотелось завтракать, и жена радовалась моему вернувшемуся аппетиту. Днём боль возвращалась, меня шатало от головокружения, тошнило, и я с нетерпением ждал ночи, чтобы снова почувствовать приход третьего, с которым приходила надежда и уходила боль.

На пятую ночь он не пришёл. Весь в панике, я лежал и широко таращил глаза, надеясь на чудо, но чуда не произошло. Я встал с койки. Жена приподняла голову с подушки и удивлённо посмотрела на меня. Сказав ей: «Спи. Всё нормально», – я пошёл в рабочую комнату. Он был здесь. Мне было слышно, как перелистывались исписанные прошлыми ночами страницы. На них ничего не было. Они были пусты, и листы превратились из белых в серые. Я чувствовал, как он в ужасе смотрит на эти пустые страницы. Его ужас передался мне. Из моих глаз полились слёзы. Они падали на серые листы и вскипали там, как серная кислота.

Я вернулся в спальню и лёг в койку. Третий не пришел за мной. Его не было в спальне, и рабочая комната тоже была уже пуста. Он исчез. И я был, почему-то, благодарен ему за это. Он хотел мне помочь. Он начал писать мою жизнь. Он стал жить за меня. Но это же неправильно! Я должен жить сам, страницы своей жизни я должен сам заполнять. И бороться за свою жизнь я тоже должен сам. Надо только не отчаиваться, не терять надежду и верить. Я долго лежал в кровати с открытыми глазами и думал о третьем. Наверное, он тоже понял, что за эти несколько ночей я стал другим. Он поэтому и ушёл, что поверил в меня, почувствовал, что во мне есть ещё силы.

Ночь отступала от окон, освобождая верхушки деревьев из туманного плена. Запели птицы, которых я несколько дней не слышал. Захлопали двери вслед торопившимся на работу соседям. Сегодня у меня визит к специальному врачу. Он должен сказать, отчего эта боль, головокружение и слабость. Мой домашний врач считает, что у меня опухоль в голове и направил к этому специалисту. Внутри меня сидела ещё надежда, что домашний врач ошибается. В это утро я был уверен: со мной не может произойти ничего плохого. Ведь у меня есть третий.

После того, как отсидел час в комнате ожидания врача, после того, как меня обвешали проводами, всунули в какую-то длинную трубу и двигали полчаса туда-сюда, после томительных минут ожидания моего приговора, я спешил домой, к жене. Я торопился сказать ей, что у меня нет опухоли в голове, что у меня простое защемление нерва в шейном позвонке и что всё это поправимо. К моей радости примешивалась благодарность тому – третьему, который в трудные часы был со мной, который страдал вместе со мной, который забирал мою боль, который уводил меня в мир мечтаний и надежд. Спасибо тебе, третий.